Через дверное окно, сквозь которое видно сцену, я замечаю парочку подслушивающих. Они уже успели непонятно когда войти, проигнорировав висевшую на двери письменную просьбу: “На саундчек не входить”. Поколебавшись, вошел и я.
– Это Surtsey?
– Да, ты угадал.
– Давно их слушаешь?
– Почти с самого их основания! Около года. Я фанатею по их музыке.
– Фанатеть по музыке для тебя не то же самое, что фанатеть по участникам группы?
– Чтобы фанатеть по участникам, мне нужно с ними поговорить.
– А ты собираешься?
– Ага!
На внушительных размеров колонке стоял старенький зелёный дисковый телефон.
– Как думаешь, зачем им на сцене телефон?
– Не знаю. Увидим. Вообще, я с Дальнего Востока. Здесь по большей части из-за Surtsey.
Тут же выясняется, что его зовут Артем. Мы пожимаем при этом друг другу руки. У него своя группа в Магадане. Он играет на 5 инструментах в свои 21.
Во время беседы я поглядывал на музыкантов. Их пятеро впритык помещалось на сцене, размером с детскую комнату. Цвет прожекторов тоже детский, такого же цвета как детские кубики: жизнерадостные жёлтый, красный и зелёный. Я будто в сказку попал.
Пространство, уделенное каждому музыканту, напоминает мне способ перемещения африканских рабов, размещавшихся на галере. Метр на каждого африканца. Чтобы добрался живым.
Личного места для перемещения настолько мало, что виолончелистка ткнула в спину смычком сидевшего за синтезатором. Инцидент заканчивается обоюдной улыбкой.
Выделяется барабанщик. Благодаря его мощной игре я начал вспоминать, как это, быть на живом концерте: вибрирующая одежда, крики в ухо, а потом звон в ушах в тишине. Он играет вслепую, время от времени закрывая глаза.
Разогреваясь, исполнили 3 композиции. Потом пошли за кулисы.
Вступили бодро. Мощные барабаны заставляли чувствовать каждого свои внутренности. Мелодично, красивые гармонии. За лиричность отвечает виолончель, за возвышенность – гитары, барабаны – за энергетику.
Названия композиций не объявляются, а время без музыки заполняется овациями, громкими “У-у-у!” и приветственным свистом. Музыканты каждый раз, по очереди отвечают “Спасибо!” или ”Большое спасибо”, при этом иногда широко улыбаются.
Во время выступления мне приходит мысль, что Surtsey – живой организм. Ребята взаимодействуют время от времени взглядами и улыбками. Однако самое примечательное то, что они закрывают, не сговариваясь, одновременно глаза, все кивают почти синхронно и ещё успевают подтанцовывать. А танец – результирующая покачиваний и других телодвижений.
Где-то после трети выступления замечаю, что музыканты начинают потеть. “Потеют - значит работают!” Пот проступал на коже лица и впитывался в одежду. Растекшиеся пятна видны сквозь рубашку гитариста справа от зрителей. Барабанщик вытирал полотенцем капельки с лица трижды за концерт.
Играют всего 5 человек. 3 гитариста, один барабанщик и одна единственная девушка-виолончелистка. Очень красивая. Она левой рукой так работает со струнами, что это напоминает то, как люди указательным пальцем прочищают ухо от воды. Всего пятеро музыкантов, а музыка наполненная, без пустого воздуха. Но полнота этой самой музыки, в случае с Surtsey, не значит перегруженность. Их музыка гармонична.
Оглядываясь, смотрю на лица стоящих рядом и тех, кто позади. Большинство смотрит крайне внимательно, не шевелясь. Прямо передо мной, в первом ряду, танцует парочка. За мной в конце сцены стоят родители кого-то из музыкантов. “Пришли посмотреть и поддержать”.
В очередной песни-путешествии один из гитаристов взял трубку телефона – того самого, зелёного – и начал водить ею по струнам своей электрогитары. Описать этот скользящий, приятный звук невозможно. В следующей композиции звуки печатной машинки. Всматриваюсь… Оказывается печатает барабанщик на старенькой престаренькой печатной машинке. “Интересно, где они её взяли?” Потом на микрофон повесили колокольчик и били об него специальной палочкой. Примерно таким же колокольчиком звенела первоклассница на первом звонке, сидя у меня на плече. Перед началом предпоследнего трека виолончелистка встаёт со своего места и идёт за кулисы. И тут я замечаю, что она, сидя у стула, на котором пристроен старый приёмник, вращает ручку настройки частот. Получается фон: хаотичный треск и посвистывание.
Мне приходит в голову, когда я безотрывно смотрю на ребят, что люди с такими же выражениями лиц - прикусывая губу, ритмично двигаясь, брови особым образом сложены - занимаются любовью, так же страстно. Однако во время последней композиции я понял: то, что они делают на сцене - страстнее страсти любви. Гитарист, разместившийся справа от барабанов, так разошёлся на последних минутах выступления – такого я ещё никогда не видел: он как волчок крутится, в такт подёргивает головой и топает ногами. В общем, разводит крайне бодрую двигательную деятельность на своём пятачке метр на метр. Ставит ногу на колонку, продолжая “давать зверя”, как и все остальные. Потом в забытьи падает, роняет хэт барабанной установки и продолжает играть, как будто так и надо. При всём при том, он продолжает танцевать. Видели бы вы его лицо! В целом, все движения музыкантов сравнимы с приступом эпилепсии сразу пяти человек.
Итак, последний трек. Энергичность, экспрессивность, стремительность, полное погружение в музыку, всеобщий полёт и наслаждение. И всё это с приставкой “супер” и возведенное в энную степень.
Я считал композиции. Насчитал 8. Хорошее число, если его завалить на бок. Хорошее, особенно для группы. 8. Больше и не надо было. 8 – самое лучшее.
Закончилось стремительно, как и началось. Пока музыканты разбирали свою аппаратуру, распутывали провода, прозвучали прощальные аплодисменты. Получилось жиденько. Музыкантам, как мне думается, всё равно было приятно.
Закончить хочется фразой поклонника, написавшего в группе Surtsey вКонтакте : “Спасибо! Было безумно хорошо!”
| 
